И еще более внятно:

– Ну – помню, помню…

– А помнишь, так и не путай!…

Голоса раздавались как будто из окна за спиной. Правда, никакого окна у него за спиной не было. Но человек об этом не знал. И поэтому, вряд ли отдавая себе отчет в том, что делает, изо всех сил ударил назад – кулаками, локтями, напряженным одеревеневшим затылком. Это была чисто животная попытка вырваться. Он ни на что не рассчитывал. И однако вместо каменной тверди его тело проломило что-то очень непрочное – посыпалась штукатурка, мелкие дробные камешки и, сделав по инерции пару шагов, он внезапно оказался в довольно большом помещении, наверное в моечной, потому что там в огромных чанах бурлил кипяток и возвышались на длинных столах беспорядочные груды тарелок. А два странных существа в халатах с закатанными рукавами, не выпуская посуды из рук, очень медленно пятились, точно завороженные.

– Ох! – растерянно сказало то из них, которое выглядело постарше.

А молодая посудомойка швырнула об стену с грохотом разлетевшуюся чашку и, завизжав, замахав ладонями, опрометью бросилась куда-то в глубь помещения. Распахнулась щербатая дверь. Вслед за ней он проскочил в эту дверь и заметался в коротком тупике коридорчика. Выхода из коридорчика не было, а были еще две двери – обе запертые и не поддающиеся никаким усилиям. Он напрасно тряс их и наваливался всем телом. Лампы дневного света горели на потолке. Слышалась разухабистая гнусная музыка. И одновременно – крик, распирающий посудомоечную. Вероятно, «люмпены» пролезли в дыру вслед за ним.

Выбора не оставалось.

Он поднял над головой сцепленные полусогнутые руки и, как дровосек, ударил ими в стенку перед собой. Он ждал непробиваемой твердости, он ждал боли в отбитых костяшках. Но боли не было. Стена легко проломилась и двумя-тремя движениями он расширил отверстие. А затем – протиснулся сквозь него, успев заметить волокнистую рыхлость разлома.